Режиссер режиссеру друг События

Режиссер режиссеру друг

«Кольцо нибелунга» в Карлсруэ в интерпретациях Давида Хермана, Ювала Шарона, Тобиаса Кратцера и Торлейфура Эрна Арнарсона

В Карлсруэ, ранее столице Бадена, «резиденции права», городе-веере (улицы расходятся лучами), в Государственном театре Вагнера любят издавна. Здесь дирижировали «вагнероведы» Герман Леви и Феликс Моттль. «Кольцо нибелунга» сохранялось в репертуаре театра и тогда, в 2011 году, когда интендантом сюда пришел Петер Шпулер. Он буквально одержим идеей всеобщего обновления и не мог не прийти к мысли о новом «Кольце». Главным мотиватором для интенданта стал, разумеется, дирижер британец Джастин Браун, который, согласно мнению немецких критиков, без преувеличения вырос в одного из главных вагнеровских дирижеров нашего времени.

Благодаря пытливым розыскам Шпулера в тот момент в театре уже действовали три режиссера, которым можно было бы доверить постановку тетралогии целиком: полуфранцуз-полунемец Давид Херман (он дебютировал в Карлсруэ «Троянцами» Берлиоза), американец Ювал Шарон («Доктор Атомик» Адамса) и немец Тобиас Кратцер («Пророк» Мейербера). Шпулер долго думал, кого бы предпочесть, но потом решил, в угоду идеям постмодерна, поделить тетралогию между четырьмя режиссерами. Сделать свою, баденскую, «тетралогию многообразия». Не хватало четвертого режиссера, и тогда он обратил внимание на исландца Торлейфура Эрна Арнарсона, который уже ставил оперы в Висбадене. Так и создалась четверка «самого демократичного из всех “Колец”».

Сцена из оперы «Зигфрид» Аото: Falk von Traubenberg

Осталось хоть как-то свести четырех режиссеров в некое подобие целого. Шпулер хорошо понимал, что давать какие-то «установки» таким независимым (и долженствующим быть независимыми) людям невозможно: они захотят только сделать «всё наоборот». Идея «собраться вместе» принадлежала Тобиасу Кратцеру, который даже поставил такой «сбор» условием своего согласия на проект. А собралась вся четверка в Исландии, у родителей Арнарсона, на три дня, и там, на фоне уникальной, ослепительной природы, возникли настоящие творческие мосты между четырьмя «креативщиками», каждый из которых настроен совершенно независимо от других. Возникло почти что ощущение «творческой семьи».

На этой основе и стало создаваться «Кольцо». Его сыграли целиком, в собранном виде, в марте–апреле 2018 года. Я был на втором показе и видел «Зигфрида» и «Гибель богов». Но должен все же сказать несколько слов о двух первых операх, хотя бы реферативно. Говорить о невиденных постановках мне позволяет роскошно изданная книга «Кольцо многообразия: как его делали» («Ring der Vielfalt: Making Of»), вышедшая в этом году.

В «Золоте Рейна» боги – узнаваемые современные живые люди со своими страстями (Фрейя влюблена в Фазольта), русалки – этакие «золотые рыбки», а нибелунги – своего рода зашоренные «трудяги». Во внешнем ряду «предвечерия» много элементов всех трех последующих вечеров тетралогии. Небольшой нарратив как будто растянут в длинную цельную историю.

«Гибель богов»: Хайди Мелтон – Брунгильда (вторая справа), Диляра Баштар, Агнешка Томашевска и Катарине Тир – валькирии Фото: Matthias Baus

В «Валькирии» Ювала Шарона (он приглашен ставить в Байройте «Лоэнгрина») поражает устрашающая метель в «Полете Валькирий»; именно из-за все застилающего снега вынуждены девы окликать друг друга своими трубными гласами. Как будто из Исландии пришли сюда красные этнографичные костюмы валькирий и замерзшая внутри льда Брунгильда, прóклятая Вотаном. Фотографии отдельных сцен поражают насыщенным драматизмом.

Теперь можно поговорить о виденном воочию.

Прежде всего о музыкальном впечатлении. Как будто слушаешь новую, неизвестную музыку. Настолько спонтанно и вместе с тем углубленно продуманно существование в тексте Вагнера. Затверженные лейтмотивы оказываются полузнакомыми, настолько выпукло и образно они поданы. Мощь оркестра в пафосные моменты (которые неизменно переосмыслены на сцене) окрашена в человеческие тона, а тончайшие нюансы в долгих и вязких беседах вычищены до зеркального блеска. Поражает точность и проработанность вокальных партий – тут речь идет о долгом, изнурительном труде. Но самое главное – это прямое воздействие, которое можно сопоставить только с налетевшим вихрем, шквальным ливнем. После каждого акта в обеих операх уходишь передохнуть как после большого семейного события, которое отнимает у тебя все силы. Дирижер Джастин Браун создал интерпретационный шедевр.

«Зигфрид» в постановке Арнарсона – сложное сочинение, позволяющее преодолеть временнуʹю растянутость драматургически цельной оперы. Кроме основного пространства (а сцена в Карлсруэ очень широкая), справа от подмостков есть «лаборатория Вотана», «кабина наблюдения», где он, одетый в сияюще-белое астронавтическое одеяние, с помощью двух ассистентов наблюдает за происходящим. Для того чтобы включиться в «вагнеровское действо», он нахлобучивает на себя костюм Гэндальфа из «Властелина колец» и всячески «перевоплощается». Надо сказать, что Ренатус Месар – безупречный Вотан, со всеми его плюсами и минусами, в нем есть и рыцарская утонченность, и буржуазная исхищренность. И Вотану в белом комбинезоне, и Гэндальфу в шляпе и плаще веришь с одинаковым усердием.


«Зигфрид»: Эрик Фентон – Зигфрид. Фото: Falk von Traubenberg

А на сцене – музей постановок опер Вагнера. Чего тут только не собрано! Реквизиты из всех десяти канонических опер Вагнера! Справа и слева – целые «клубные», коллекционерские уголки с бюстами и статуями, артефактами от модерна до Йозефа Бойса. Арнарсон думал, что нужно было бы разрушить декорации новосделанных «Золота Рейна» и «Валькирии» и ими завалить сцену до безобразия. Но и полученного многообразия хватает, чтобы Зигфрид (великолепная работа американца Эрика Фентона) мог пробовать разные облики, примерять на себя разные роли в поисках идентичности, которая убита в нем злокозненным Миме (феноменальный Маттиас Вольбрехт).

В рассказе Арнарсона много не столько от «Эдды», сколько от сказки. А потому и Миме показан с грубо «достроенным» толщинками телом, и Альберих (блестящий южноафриканец Яко Вентер) пугает своей принадлежностью к «фэнтэзи». У бодро летающей Лесной птички (златоголосая Ульяна Алексюк) есть две подружки, Эрду «довоплощают» три норны, которые честно блюдут бытие, Страннику даны два ворона вдогонку. Внешний облик «Зигфрида» – пышный, пестрый, сказочный, почти лубочный. Большое закрытое пространство (сценография Витаутаса Нарбутаса, костюмы – Суннева Оса Вайсхаппель) разворачивается в модель мира во всем его многообразии. Это еще подчеркивается и кабиной Вотана, как будто он наблюдает за происходящим на Земле из космического пространства.

Встреча Эрды (стильной Катарине Тир) и Вотана – словно из пьес Стриндберга: муж и жена давно разошлись во мнениях и во взглядах на жизнь. А столкновение Вотана и Зигфрида – еще и столкновение старого дурацкого театра с его окаменелыми истинами и нового театра, театра-doc, с его ощущением живой реальности. Старый театр, театр Вагнера со всеми его причиндалами, в конце концов гибнет – декорация разъезжается, Брунгильда и Зигфрид оказываются, несчастные, в пустом пространстве, которое им надо заново заселять и осваивать. Брунгильда пришла из того, старого мира, старого театра, она в нелепом большом парике с длинной блондинистой косой, в длинной рубахе, в остатках доспехов. А Зигфрид – в чем был, в чем-то вполне неопределенном. И вот они мучаются отведенное им время в поисках себя и другого. И когда все-таки, через взрывы и вспышки, находят, ложатся на землю, чтобы познать самих себя, на них сверху опускается остов купола – напоминающего купол Бундестага, как будто задавая нам вопрос: а не попадут ли они тем самым в новую тюрьму. В Карлсруэ, «резиденции права», такой вопрос стоит особенно остро.

«Гибель богов» в постановке Тобиаса Кратцера производит ошеломляющее впечатление. Открываешь нового режиссера, которому доступно то, что мне представляется наиболее актуальным в сегодняшнем театре: соединение внешнего, жестковатого взгляда на представление и жгучей живой жизни, амальгамизация азартной театральной игры и театра-doc.

Кратцер начинает ударом под дых. Три Норны должны толковать о судьбах мира. А на сцене сидят к нам спиной на раскладных стульях три молодых человека, на их стульях четкие надписи: «Золото Рейна», «Валькирия», «Зигфрид». Это те три режиссера, которые ставили предыдущие три части тетралогии, Херман, Шарон и Арнарсон. Певицы, поющие Норн (великолепные Катарине Тир, Диляра Баштар и Ан де Риддер), загримированы под режиссеров со знанием дела. И эти активные «деятели» (а кто в театре активнее режиссера?) занимаются своей работой на протяжении всего спектакля, вторгаясь то и дело в развитие событий. Сразу скажу, что именно они превращаются в Дочерей Рейна (там есть несовпадение голосов в тройке Норн и тройке Русалок, и во втором акте вместо Ан де Риддер в виде режиссера Арнарсона появляется Агнешка Томашевска), и при этом одной из Норн (Катарине Тир) предстоит еще стать и Вальтраутой, чтобы попытаться убедить Брунгильду в «сложности ситуации». При этом Кратцер добивается такой органичности поведения актеров на сцене, что никаких сомнений в реальности происходящего не возникает.

В глубине сцены апартаменты шикарного отеля – здесь нашла приют пара влюбленных, Брунгильда и Зигфрид. Про Брунгильду – американку Хайди Мелтон – надо сказать особо. Она обладательница большого звучного голоса, рвущего землю и небеса, но она обладает еще и большим, сверхбольшим телом, по принципу «хорошего певца должно быть много» (певицу уже пригласил на концерт в рамках фестиваля «Звезды белых ночей» Валерий Гергиев). При этом Мелтон в обоих виденных мной спектак­лях (она поет Брунгильду и в «Валькирии»), что называется, «не жалеет себя»: она не только полнозвучно и очень нюансированно поет, но и «отрабатывает» самые активные мизансцены, в которых ей приходится много и быстро двигаться. Сомнения в истинности ее чувств не возникает ни на мгновение. Рядом с ней – Зигфрид стройного шведа Даниэля Франка не кажется «недостаточным». Он не дерет глотку, поет умело, иногда даже нежно. В третьем акте он так страстно, сильно, даже с одержимостью рассказывает о своей жизни, не демонстрируя никакой усталости.

Действие происходит, можно сказать, стремительно. Ни разу до этого, кажется, не возникало у меня на «Гибели богов» такого ощущения, что всё промелькнуло слишком быстро. Как будто не шесть часов без малого длился спектакль, а максимум сорок минут. Потому что и во время антрактов, несмотря на общение и интенсивные разговоры, не выходишь из действия, остаешься в нем с головой.

Автор оформления Райнер Зельмайер, постоянный соавтор Кратцера, нашел естественное соотношение реального и придуманного, безусловного и театрального, вещного и ирреального. Мы находимся внутри шоу и смотрим на него снаружи. Мы видим страшные переживания героев, страдаем вместе с ними – и тут же оказываемся вне событий.

Из остальных персонажей не знаю, кого поставить первым. Наверное, Хагена в исполнении харизматичного Константина Горного, который может один своей личностью заполнить всю огромную сцену. Но и Гунтер – Армин Коларчик тоже силен и захватывающе ужасен. И Альберих Яко Вентера способен свести с ума.

Начало оперы «Гибель богов» Фото: Matthias Baus

Одним из важнейших персонажей становится и живой вороной конь, воплощающий Гране – и многие другие полуабстрактные мифологические символы. Все детали сложно устроенного спектакля срастаются в неделимое целое. Он неделим, но страдает от своего неумолимого движения к концу, к крушению мира.

Брунгильда не может отдать этот мир, не может оставить свое «светлое будущее» – белые покои, где им с Зигфридом явилось все счастие мира, – в неразличимом прошлом. Она становится последним режиссером этого спектакля: выносит из-за кулис складной стул, садится на него всем своим большим весом и начинает листать назад страшную историю их расхождения с Зигфридом. Она хочет сказать: любовь есть основа мира. Под музыку оркестровой постлюдии все картинки прокручиваются на сцене назад, одна за другой (отлично выполненные этюды), и на последних аккордах мы с вами опять в том светлом мире, где нам было так хорошо вместе с двумя влюбленными.

Промелькнувшие шесть часов, начиненные устрашающими муками, кончаются победительным «лучом света в темном царстве». По крайней мере, в голове у Брунгильды. И у меня тоже. Выхожу, освобожденный от многих страхов.

Под сенью Петипа События

Под сенью Петипа

На Исторической сцене Большого театра прошел XXVI фестиваль мирового балета Benois de la Danse

Легендарному Дому звукозаписи грозит уничтожение События

Легендарному Дому звукозаписи грозит уничтожение

Понедельник, 13 августа, стал «черным днем». На следующий день в редакцию «Музыкальной жизни» было направлено открытое письмо, в котором представители музыкальной общественности и звукорежиссеры напоминают, что «студийный комплекс на Малой Никитской улице, известный музыкантам разных поколений как ДЗЗ (Дом звукозаписи), был построен в конце 1930-х годов и являет собой образец производственного комплекса для звукозаписи и вещания, не уступающий ни тогда, ни теперь лучшим зарубежным аналогам. Мы отправили запрос на комментарий в приемную генерального директора ФГУП Издательство «Известия». За сохранение ДЗЗ на Качалова выступили многие авторитетные музыканты и деятели культуры.

Музыка на вырост События

Музыка на вырост

«Кольцо нибелунга» для самых маленьких

На Ярославском Парнасе События

На Ярославском Парнасе

Глубинное русское село становится притягательной точкой на музыкальной карте